Размышления

Тоги Человеческую жизнь можно сравнить с дугой. Сначала она поднимается вверх, потом спускается. Никто не знает длины своей жизненной дуги и не знает, где середина.

Мой жизненный путь оказался долгим, хотя несколько раз казалось, что прервётся. Теперь, когда мне уже за девяносто, я знаю, что мне осталось пройти последние метры.

Вспоминая эпизоды своей жизни, я хочу ободрить тех, кто в настоящий момент страдает, и дать совет тем, кто не может простить и забыть пережитых страданий и несправедливости. Страдающий друг, запомни: в самом тяжком жизненном испытании Бог поможет тебе, если ты призовёшь Его.

Перед каждым обиженным, униженным и пострадавшим стоит выбор.

Первая возможность — простить, смириться с тяжёлым прошлым и продолжать жить, радуясь тому, что имеешь.

Вторая возможность — перебирать тяжёлые события прошлого изо дня в день, питая в себе недовольство, обиду, гнев, ненависть.

Я сделал свой выбор в вагоне, уезжая из Соликамска. Истинное прощение и освобождение от прошлого — длинный и нелёгкий процесс, но ради него стоит потрудиться. Ощущение свободы и превосходство над минувшими событиями окрыляют человека. Я отказался вспоминать свои страдания, чтобы не жить с этим тяжелым грузом.

Посещение мест заключения

img430 Мы привыкли жить в коммунистическом режиме и не умели даже мечтать о том, что в тюрьмах когда-нибудь будут проповедовать Евангелие. Последнее десятилетие двадцатого века разорвало идеологические оковы в Восточной Европе и Советском Союзе. Те, кто были пригнуты к земле, даже загнаны под землю, получили возможность возвещать благую весть в домах культуры, на улицах, на стадионах и даже в тюрьмах. Исполнились слова пророка Исайи 9:2 «Народ, ходящий во теме, увидел свет великий; на живущих в стране тени смертной свет возсияет».

Я получил письмо, в котором один русский верующий писал о духовном пробуждении в Соликамске, где много прежних заключённых уверовали и основали общину. Самые тяжёлые годы я провёл в тех краях и не встретил ни одного верующего среди вольных; там не было и церкви. Мне захотелось посетить этот город и своими глазами увидеть то хорошее, что зародилось в этих местах. Мы с Верой отправились в путь. Город вырос, были построены новые дома, прежними остались только ворота лагеря и будки охранников. Мы узнали, что местным верующим разрешали возвещать Евангелие в лагере и раздавать религиозную литературу. Я был тронут, вспомнив время, когда даже написанные от руки псалмы отбирались, а ведь они давали утешение и надежду.

У Лины рак

img439 Занятия Тайми в университете продвигались успешно. Будучи верующей, она попала под надзор КГБ. Её старались перевоспитать, о ней, как о наивной верующей студентке медицинского факультета, писали в газетах.

За семнадцать дней до последнего экзамена парторг медфакультета сказал декану, что хочет побеседовать с Тайми. Если она останется верна своим убеждениям, ей не дадут диплома советского врача. Мы всей семьей и с друзьями взывали к Богу. Пришла чудесная помощь — парторг получил путёвку и уехал в Крымский санаторий. Беседа с Тайми не состоялась. Бог сказал своё последнее слово, претворив в жизнь свои намерения. Весной 1961 года Тайми получила диплом врача, и её назначили хирургом в больницу Вяйке-Марья.

В студенческие годы Тайми подружилась с Хиллар Ванаселья, инженером из верующей семьи. Должен признаться, что я «захворал», узнав об их знакомстве. Обычно матери трудно расстаться с дочкой, но в нашей семье я страдал больше, чем Лина. Вероятно, причиной была десятилетняя разлука с дочкой.

В июне 1962 года они поженились и живут счастливо уже более сорока лет. Я не лишился дочки, как боялся, но приобрёл сына. В апреле 1967 года родился наш первый внук Тауно и два года позднее внучка Тульви. Молодая семья и мы с ними были счастливы. Летом они приезжали из Таллина отдыхать к нам в Эльву: купались в озере, лакомились дарами сада и наслаждались летом. Я работал в туберкулёзном диспансере хозяйственником и ездил на мотороллере. Внуку нравилось ездить в кузове мотороллера, и я катал его по двору. Жизнь казалась спокойной, полноценной и будущее светлым.

Жизнь в Эльве

img437 Тайми кончила среднюю школу в 1955 году и поступила в Тартуский государственный университет на медицинский факультет. Трудно было свыкнуться с мыслью, что дочь уедет так далеко, и мы сможем видеться только дважды в год. Мы стали думать о переселении в Эстонию. С Валдаем нас ничего не связывало. Проблема была только в том, найдём ли квартиру и разрешат ли нам жить в Эстонии. Квартиру нашли в городе Эльва, в тридцати километрах от Тарту, и нас прописали.

В 1956 году мы продали дом в Валдае и переехали в Эльву, где позднее купили маленький домик. Финский язык и культура ближе к эстонской, чем к русской. Мы быстро привыкли к новому местожительству. Самое главное, Тайми была близко и часто приезжала домой.

Эльва — маленький городок с населением в десять тысяч человек — расположен в сосновом бору по берегам двух маленьких озёр с протекающей через город речкой. Большинство домов одноэтажные или с мансардой, с палисадниками и садами. В Эльве маленькая активная община, пастором тогда был Имант Ридалисте. Нас тепло приняли в члены этой церкви. Лина стала петь в хоре, меня иногда просили поделиться Словом Божиим. Я не владел эстонским языком, но мог прочитать по-эстонски место из Библии, говорил по-фински, стараясь применять те эстонские слова, которые знал. Вероятно, проповедь было бы трудно понять, если бы Дух Святой не пояснял содержание.

В Валдае

img444 «Ваше место в Сибири»  Упаковали вещи, договорились с шофером, который ехал в Валдай за товаром, чтобы он отвёз нас. Благополучно устроились на новой квартире. Я пошел в паспортный стол прописаться. Женщина в мундире посмотрела паспорта и заявила: «Вас не пропишут в Валдае, ваше место в Сибири. Через двадцать четыре часа вас не должно быть здесь!» На вопрос, почему нас не пропишут, она ответила: «Не положено!» Я просил дополнительного пояснения, но она крикнула: «Я вам сказала, вас не пропишут!»

Никакого объяснения, почему нас не прописывают. В чём дело? Куда мы пойдём? Свои последние сбережения потратили на переезд. Когда мы выписывались из Демянска, никто не предупредил нас. На выписных листках видно было, куда мы переселяемся. Что делать? Я пришел домой с тяжёлым сердцем, даже подумал: «Может, придется ехать в Соликамск? Там пропишут, там есть работа». Эта мысль все-таки страшила меня. Я не представлял, как бы мог жить там, где всё напоминало о пережитых страданиях.

Следующим утром я снова пошел в паспортный стол и старался объяснить причину нашего переезда, прося разрешения на приём к начальнику паспортного стола. Женщина рассердилась и угрожала послать милиционеров выселить нас и посадить на поезд. Я попытался пройти к начальнику без разрешения, но  дежурный преградил дорогу.

Отъезд из лагеря

img434 Наступил день отъезда. Я собрал вещи, взял временный паспорт, справку об освобождении и медицинские документы. Из конторы лагеря получил деньги на билет, на кухне выдали продукты на дорогу. Мне предстоял долгий путь из Нижне-Мошева в Демянск. До Соликамска обещали отвезти на машине, оттуда должен ехать местным поездом до Перми, дальше поездом дальнего следования до Москвы. Дорога долгая и трудная. Я нервничал — достану ли билет на московский поезд? Желающих ехать было много, а поезда ходили редко.

За несколько дней до отъезда я встретил знакомого, живущего в Перми. Разговорились, я рассказал о возвращении домой. Прощаясь, он дал мне свой адрес, сказав: «Зайди, если понадобится помощь с билетом».

Распрощавшись с персоналом и знакомыми, я сел в кабину грузовой машины и мы поехали в Соликамск. На улице было холодно, но мне казалось, что солнце светило тепло, по-весеннему. Вероятно, в моей душе проснулась весна. Вспомнился день десять лет назад, когда нас привезли в Соликамск. Не верилось, что я еду домой. Прибыв на вокзал, я купил билет до Москвы, но это не обеспечивало места в поезде дальнего следования. Только в Перми выяснится, когда смогу ехать дальше.

Поезд двинулся из Соликамска. Я скрестил руки и благодарил Бога за то, что остался в живых, что я один из тех немногих, кому разрешили выехать, а не оставили на поселение. Я просил Бога сохранить мне жизнь до тех пор, пока не увижу Лину и дочку. Мне казалось, что после встречи с ними, я готов расстаться с жизнью. Хотя мне было тридцать пять лет, я чувствовал себя старым и уставшим. Десять проведённых в лагере лет оставили свой отпечаток и в душе, и в теле.

В Нижне-Мошевской больнице

img452 Здоровье моё с каждым днём ухудшалось. Постоянно была температура более тридцати семи градусов, я кашлял. Потом температура поднялась до 39 градусов, меня положили в Нижне-Мошевскую больницу. На рентгеновском снимке в верхушке левого лёгкого нашлась каверна диаметром в 5 сантиметров, в правом лёгком был инфильтрат. Диагноз — кавернозный туберкулёз лёгких. Хотя я уже несколько месяцев чувствовал себя больным, но не думал, что болезнь настолько серьёзна.

Лечащий врач, тоже заключённый, был обеспокоен моим состоянием. Высокая температура, долго тянущаяся болезнь, слабость и большая каверна не предвещали ничего хорошего.

В стране в 1947 году ещё только начали применять стрептомицин, обыкновенно лечили фтивазитом и парааминосалициловой кислотой. Не всегда и эти лекарства были в лагере.

Теперь, когда до освобождения осталось несколько месяцев, предо мной встал новый враг — туберкулёз. Как я хотел хоть раз увидать свою милую Лину и доченьку! Я понял, что Нижне-Мошевская больница может оказаться моим последним местопребыванием. Высокая температура держалась, я слабел и не было сил подняться с кровати. Я спал целыми днями, временами теряя сознание. Врачи старались уменьшить кашель, боясь массивного кровотечения из каверны.

Перевод в Соликамск

img451  Прощай, Нижне-Мошево. Работа швейной фабрики расширилась, на фабрике работало более двухсот человек. Ответственность и объём моей работы возросли. Хотя война кончилась, условия работы и питание не улучшились, а нормы выработок всё увеличивались. Рабочие были не в силах выполнять план. Я плохо спал, постоянно чувствовал усталость, кашлял, двигаясь, задыхался. Можно сказать, я «сгорел». Я сказал Лебедеву, что не справляюсь с работой и просил перевести на другое место. Весной 1947 года меня обещали перевести в Соликамск. Там была маленькая швейно-сапожная мастерская, заведующий которой только что освободился из лагеря.

Наступил день расставания. Лебедев приехал с новым руководителем, последние документы переданы. Я собрал свои вещи и попросил разрешения проститься с работниками, которые знали, что я переведён в Соликамск…

— Дорогие товарищи, дорогие друзья! — Мой голос дрогнул, комок поднялся к горлу. — Я хочу поблагодарить вас за хорошую совместную работу. Мы вместе решали трудные задачи, вы работали добросовестно, отдавая все свои силы. Благодаря вашей работе и меня ценили. Желаю, чтобы совместная работа с новым руководителем хорошо продолжилась. Желаю также, чтобы вы скоро освободились и вернулись к вашим семьям. Всего вам доброго!

Многие вытирали глаза, некоторые встали. Выходя из цеха, я слышал, как Лебедев сказал новому руководителю: «Работай так, чтобы и тебя провожали со слезами».

В Финляндию и обратно

img450 К началу войны Лина с дочерью и сестрами по-прежнему жила в Тихковицах и работала в психиатрической больнице в Сиворицах. Фронт приближался, бомбёжки усиливались. На работу приходилось ходить пешком за десять километров. Частые бомбёжки страшили и, кроме того, была опасность остаться по другую сторону линии фронта и разлучиться с семьёй. Лина решила уволиться.

Осенью немцы без сражений вошли в Тихковицу. Деревня сохранилась от пожаров и разрушений. Люди могли жить в своих домах. Правда, в каждый дом поселили немецких солдат, которые или шли на фронт или возвращались с фронта на отдых. Всего недоставало, но пока была своя корова и продукты из своего огорода, люди не голодали.

Ходили слухи, что ингерманландцев эвакуируют, но никто не знал куда. Осенью 1943 года указ об эвакуации дошёл до деревни Тихковицы. На подготовку дали одну ночь, с собой разрешалось брать пятьдесят килограммов груза на человека.

Трудно было решить, что взять, что оставить. Ночью пекли хлеб, паковали тёплую одежду. Продуктов взяли столько, сколько могли. Лина собрала некоторые фотографии, взяла свою Библию, песенник и завернула гитару в шаль. Гитара Марии осталась висеть на стене. Там остались книги, документы, посуда, мебель, одежда, картофель и овощи в погребе, зерно в амбаре и корова в хлеву.

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ