В Нижне-Мошевской больнице

img452 Здоровье моё с каждым днём ухудшалось. Постоянно была температура более тридцати семи градусов, я кашлял. Потом температура поднялась до 39 градусов, меня положили в Нижне-Мошевскую больницу. На рентгеновском снимке в верхушке левого лёгкого нашлась каверна диаметром в 5 сантиметров, в правом лёгком был инфильтрат. Диагноз — кавернозный туберкулёз лёгких. Хотя я уже несколько месяцев чувствовал себя больным, но не думал, что болезнь настолько серьёзна.

Лечащий врач, тоже заключённый, был обеспокоен моим состоянием. Высокая температура, долго тянущаяся болезнь, слабость и большая каверна не предвещали ничего хорошего.

В стране в 1947 году ещё только начали применять стрептомицин, обыкновенно лечили фтивазитом и парааминосалициловой кислотой. Не всегда и эти лекарства были в лагере.

Теперь, когда до освобождения осталось несколько месяцев, предо мной встал новый враг — туберкулёз. Как я хотел хоть раз увидать свою милую Лину и доченьку! Я понял, что Нижне-Мошевская больница может оказаться моим последним местопребыванием. Высокая температура держалась, я слабел и не было сил подняться с кровати. Я спал целыми днями, временами теряя сознание. Врачи старались уменьшить кашель, боясь массивного кровотечения из каверны.

Перевод в Соликамск

img451  Прощай, Нижне-Мошево. Работа швейной фабрики расширилась, на фабрике работало более двухсот человек. Ответственность и объём моей работы возросли. Хотя война кончилась, условия работы и питание не улучшились, а нормы выработок всё увеличивались. Рабочие были не в силах выполнять план. Я плохо спал, постоянно чувствовал усталость, кашлял, двигаясь, задыхался. Можно сказать, я «сгорел». Я сказал Лебедеву, что не справляюсь с работой и просил перевести на другое место. Весной 1947 года меня обещали перевести в Соликамск. Там была маленькая швейно-сапожная мастерская, заведующий которой только что освободился из лагеря.

Наступил день расставания. Лебедев приехал с новым руководителем, последние документы переданы. Я собрал свои вещи и попросил разрешения проститься с работниками, которые знали, что я переведён в Соликамск…

— Дорогие товарищи, дорогие друзья! — Мой голос дрогнул, комок поднялся к горлу. — Я хочу поблагодарить вас за хорошую совместную работу. Мы вместе решали трудные задачи, вы работали добросовестно, отдавая все свои силы. Благодаря вашей работе и меня ценили. Желаю, чтобы совместная работа с новым руководителем хорошо продолжилась. Желаю также, чтобы вы скоро освободились и вернулись к вашим семьям. Всего вам доброго!

Многие вытирали глаза, некоторые встали. Выходя из цеха, я слышал, как Лебедев сказал новому руководителю: «Работай так, чтобы и тебя провожали со слезами».

В Финляндию и обратно

img450 К началу войны Лина с дочерью и сестрами по-прежнему жила в Тихковицах и работала в психиатрической больнице в Сиворицах. Фронт приближался, бомбёжки усиливались. На работу приходилось ходить пешком за десять километров. Частые бомбёжки страшили и, кроме того, была опасность остаться по другую сторону линии фронта и разлучиться с семьёй. Лина решила уволиться.

Осенью немцы без сражений вошли в Тихковицу. Деревня сохранилась от пожаров и разрушений. Люди могли жить в своих домах. Правда, в каждый дом поселили немецких солдат, которые или шли на фронт или возвращались с фронта на отдых. Всего недоставало, но пока была своя корова и продукты из своего огорода, люди не голодали.

Ходили слухи, что ингерманландцев эвакуируют, но никто не знал куда. Осенью 1943 года указ об эвакуации дошёл до деревни Тихковицы. На подготовку дали одну ночь, с собой разрешалось брать пятьдесят килограммов груза на человека.

Трудно было решить, что взять, что оставить. Ночью пекли хлеб, паковали тёплую одежду. Продуктов взяли столько, сколько могли. Лина собрала некоторые фотографии, взяла свою Библию, песенник и завернула гитару в шаль. Гитара Марии осталась висеть на стене. Там остались книги, документы, посуда, мебель, одежда, картофель и овощи в погребе, зерно в амбаре и корова в хлеву.

Ходатайство об укорочении срока

img449 Нашу работу приезжали проверять не только из Соликамска, но иногда и представители из Москвы. После окончания войны в 1945 году Лебедев приехал с неким Соловьёвым (если правильно помню фамилию). Ходили по цехам, задавали вопросы о работе. Прежде чем уехать, московский представитель захотел поговорить со мною.

—    Ты здесь много сделал. В войну фабрика перевыполняла планы, — начал он. — Я знаком с твоим личным делом и постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы тебя освободили досрочно.

Короткая встреча, но сколько сил и надежды дали эти слова! Говорили, что Соловьёв хороший и справедливый человек. Он работал в Москве в Центре управления лагерями на высоком посту. Для меня начались дни ожидания. Месяца через три из Москвы пришло извещение: «Вас осудила «тройка НКВД», это решение не отменяется». Опять стало ясно, в чьих руках власть.

Руководитель швейной фабрики

img448 Работа на фабрике.  Я начал работу на новом месте с ознакомления с фабрикой и рабочими. Их было человек пятьдесят — мужчины и женщины, все заключённые. Из Ленинграда была эвакуирована швейная фабрика с наполовину сшитыми деталями, недокроенными вещами и тюками ткани.

Первой задачей было запустить в действие цех с эвакуированными машинами. Постройка нового цеха была начата, но много ещё не сделано. Я поехал на лошади в лагеря разыскивать строителей, механиков и портных. Найдя подходящих людей, я представлял их фамилии Лебедеву. Их переводили в Нижне-Мошевский лагерь.

Строители достраивали цех, механики ремонтировали швейные машины, портные сортировали недошитые вещи. Был назначен день открытия цеха, но нам удалось начать работу на два месяца раньше. Это имело большое значение — ведь армия нуждалась в одежде.

Когда все цеха приступили к работе, я провёл общее собрание рабочих, где подчеркнул, как важно быть честным, и предостерёг от воровства. Проштрафившихся заключённых будут отсылать на лесоповал и отдавать под суд.

«Опасный» заключенный

img447 Обратно в Пронькино. В конце 1942 года вышел приказ начальника Управления лагерями сконцентрировать особо опасных заключенных в Проньковском лагере, который прозвали «лагерем смерти». Кто были «особо опасные» заключенные? Это были не уголовники, а осуждённые по статье 58, политические. Большинство из них представители меньшинств, как и я. Финны, немцы, эстонцы считались особенно опасными, поскольку война шла против Германии, а Финляндия была её союзником.

Начальнику Кокоринских лагерей не хотелось отправлять меня туда, но он должен был подчиниться приказу. Я оказался вторично в этом злополучном лагере. Условия жизни здесь были намного хуже. Бараки холодные и полны крыс, которые ели умерших, а иногда атаковали и живых. У одного ослабевшего крысы откусили нос, когда он спал. Режим в Пронькино был строже и смертность выше. Там было и много самоуправства. Так, охранник застрелил заключённого, когда тот умывался и якобы тратил слишком много воды. Человеческая жизнь ничего не стоила.

Находясь в Пронькино, я опять думал: «Что значит увиденный мною свет? Может, переход на небеса, сигнал о смерти? Зачем тогда подкрепляющие слова: «Ты не забыт людьми и не покинут Богом»? К чему эти мешки муки, если я здесь умру? Я хотел уповать на Бога, но временами это было очень трудно.

Назначенный на мое место человек не справлялся с работой. Не знаю, как Ростову удалось вернуть меня в швейную мастерскую, но через два месяца я снова был на старом месте. Я радовался.

Покинут людьми и забыт Богом

img446 Заключённые жили своей жизнью, не зная, что происходит за пределами колючей проволоки. Внешний мир не знал о существовании сотен лагерей, не говоря уже о жизни в них. Только близкие родственники догадывались о положении заключённых, если умели читать об этом между строк.

Заключённых не информировали о нападении Германии и о положении на фронтах. Из лагеря исчезли здоровые и помоложе охранники, их заменили раненые. Радио не могли слушать, так как все репродукторы были сняты и появились только тогда, когда Красная Армия стала освобождать страну.

Переписка с Линой прервалась летом 1941 года. Я написал ей несколько писем, но ответа не было. Я думал, может её арестовали, но удивлялся молчанию Марии и Анны. Узнав, что идет война, я не знал, где идёт линия фронта. Я не думал, что моя семья уже в сентябре 1941 года оказалась на захваченной немцами территории. В голову приходили всякие мрачные мысли и вкрадывалось уныние, самосожаление, депрессия. Я роптал: «Я забыт родными и друзьями, вероятно, и ты, Бог, оставил меня. Почему я должен безвинно страдать, и не только я, но тысячи людей? Почему всюду столько зла, ненависти, бесправия, насилия?» Мне казалось, что я умру там, в уральских лесах, покинутый людьми и забытый Богом.

Лаптевая фабрика

img445 Обувь заключённых износилась, ремонтировать её нечем. Многие остались в полном смысле этого слова «босыми» и не могли идти на работу. Люди вспоминали, что в старину ходили в лаптях. Но кто умел их плести? Где взять материал? Говорили, что их плели из бересты. Казалось, что проблема обуви была проблемой заключённых и мало волновала начальство. Кто-то из заключённых обнаружил дерево, под корой которого был слой древесины, годный для плетения лаптей. Деревья мочили, снимали кору, под которой был слой прочной эластичной древесины, из которой вырезали длинные узкие полоски и плели лапти. Весть о «новой обуви» быстро разнеслась по лагерю. Заключённые приходили просить лаптей. Ростов дал разрешение на изготовление их и выделил рабочих. Так начала работу Кокоринская «лаптевая фабрика», которая изготовила тысячи лаптей.

Летом лапти были хорошей защитой ног. Весной и осенью ноги промокали, зимой мёрзли, хотя мужчины утепляли их мхом. За неимением лучшей обуви довольствовались лаптями. Потребность была настолько большая, что мы не успевали делать их в нужном количестве. Рабочий должен был за день изготовить три пары лаптей, тогда ему давали 400 граммов хлеба, за две пары — 300 граммов. В мои обязанности входил учёт и сдача лаптей на склад. Нормы хлеба работающим в зоне были меньше, чем на лесоповале и во время войны урезались.

Работа портным

img444 Наступило утро. Как обычно, отбой, миска похлёбки, кусок хлеба и колокол уже призывал на сбор. Всё оставалось по-прежнему, хотя вчера я слышал внутренний голос: «Ты последний раз перелезаешь эту сосну». Был ли это голос Бога? Мы стояли по бригадам, готовые отправиться. Пришел охранник и громко спросил:

—    Есть среди вас портные?

Никто не отозвался. Он повторил свой вопрос, я решил откликнуться.

—    Ты портной?

—    Не могу сказать, что портной, но в молодости год учился этому делу.

—    Оставайся в лагере, не ходи в лес!

Услышав это, Матти обнял меня и сказал: «Теперь я знаю, почему Бог раньше не ответил на твою молитву. Ты должен был спасти меня от самоубийства».

Моё сердце билось от радости и напряжения. Какую пошивочную работу от меня потребуют? Справлюсь ли я? Размышляя, я понял — Бог не забыл меня, хотя мне иногда так казалось. Он любит меня и Матти и заботится о нас. Спокойствие и благодарность наполнили сердце.

ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ